Представим, я поднял руку в Штатах у обочины. Просто так. Без рюкзака, девушки и таблички, что мне срочно надо в Калифорнию. Буду стоять. Час. Два. До вечера.

Думаете, кто-то остановится? Кроме, полицейских, чтобы поинтересоваться, какого рожна я здесь делаю. В лучшем случае скажут, чтобы проваливал, и не смущал добропорядочных обывателей своей подозрительной рожей.

Противоположный вариант. Я поднимаю руку в России на обочине. В секунду ко мне, как пираньи, устремляются разной эры и брендовости авто. Я выбираю почище и новее (шахид-такси отказать), спокойно сажусь и еду по уговору, а то и просто «там договоримся».

Мало того, если есть желание, я веду с таксистом задушевную беседу про политику, костеря власти почём зря, или искусство, если человек утончённый, или общефилософского плана за жизнь. И такая задушевность стоит, вот ей богу, хоть сейчас причаливай у бордюра и разливай. И даже тени нет смущения или страха незнакомого человека и ситуации. Как будто всю жизнь так и ездили в беседах, а-ля булгаковский Мастер и Пилат по лунной дорожке.

Есть ли что-то подобное в других краях и весях? Не знаю. В Штатах иногда этого очень не хватает.

 * * *

Каждую неделю я вожу дочку на рисование в русскую школу "Перспектива". Пусть марает, у нее это неплохо получается. Пока ждал, случайно попал на урок "мужества" в старших классах.

Блокадница рассказывала, как маленькой девочкой пережила блокаду Ленинграда. Дети слушали завороженно. Выжили только благодаря найденной затопленной барже, с остатками по стенкам перевозимого зерна.

Или такая сцена. Женщина из центра города, набрав дров из разбомбленных домов, переходила Неву и провалилась в полынью. И дети долго с берега наблюдали, как она плавает и что-то кричит, но помочь ей ни у кого не было сил.

После выступления блокадницы встал папа из Казахстана, немного рассказал, что была такая большая страна, состоящая из пятнадцати республик, и сказал, что двое его дедов воевали, и один как раз освобождал Ленинград. После этого его дочка прочитала блокадные стихи казахского акына Джамбула.

В конце учителя показали, как наглядный пример нормы - сто двадцать пять грамм черного хлеба. Дети изумлялись.

Напомню, дело происходит недалеко от Капитолийского холма.

 * * *

Вчера почти весь растаял, а сегодня снова пошел снег. Белый-белый, хлопьями. По пути на работу вышагиваю взад-вперед на открытой станции метро, жду состав в центр. Другие пассажиры жмутся друг к другу там, где есть навес.

Между делом задумчиво слушаю аудио-книжку. Отрывок из «Гения места» Вайля про Малера. Нечаянно подхожу к бортику с покрытой невинным снегом поверхностью. Табула раса. Рука в перчатке сама тянется к чистому листу. Что-то хочется оставить потомкам. Указательный палец неведомой силой быстро и крупно выводит родное слово из трех букв.

Сам не понимаю, как это вышло. «В общественном парижском туалете есть надписи на русском языке…»

Стирать не стал. Рано или поздно природа сама закидает снегом это бессмертное обращение в вечность.

 * * *

Однажды дочка отломила дужку у рабочих очков. Да-да, работаю я с недавних пор в очках. Зашёл у ближайшего метро в ремонтную мастерскую. Содержат её два пожилых восточного вида дедка. Сказали, что будет стоить двадцать пять долларов и попросили прийти завтра.

На другой день вручая мне очки мастер изобразил улыбку на смуглом лице и сказал: "А вы же русский, судя по акценту?" "Да", - честно признался я. "С вас семь долларов". "Вы уверены?" - переспросил я удивленно. "Да, да, - подтвердил мастер, - у нас к русским очень хорошее отношение". "А вы из... - я попробовал угадать страну, - из Ирана?" "Нет, мы ливанцы", - заулыбались оба мастера. Я положил на прилавок десятку без сдачи, и мы сердечно расстались. Пустяк, но приятно, когда к тебе, как к целому народу, относятся хорошо.

 * * *

Как-то забежали в американский книжный магазин. Последний из не разорившихся. Он держится только на том, что продает детские игрушки и книжки-обучалки. Тут же, безумцы, продают электронную читалку - своего убийцу. Недолго, бедолагам, осталось.

Я прошелся по сильно поредевшим рядам беллетристики. Просто искал глазами русских авторов. Вот стоит несколько произведений Набокова. Самое ходкое, судя по разобранным экземплярам - Лолита. Горячая тема. Есть Чехов, есть "Доктор Живаго" Пастернака, есть "Тихий Дон" Шолохова. Целую полку занимает Толстой.

Но самый длинный ряд  изданий Достоевского. Кажется, никто больше из мировых имен такого ряда не имеет.

Стало приятно, что я говорю и пишу на одном языке.