Пионерский лагерь, ночь, палата на двадцать детских коек, маленький мальчик лежит под одеялом и горько плачет. Нет, у него ничего не болит - он жалеет маму. Он очень боится, что она когда-нибудь умрет, и он останется один. И чем больше он думает об этом, тем больше заливается горючими детскими слезами и не может остановиться.

Однажды мама еще дошкольником взяла его на похороны своей знакомой. Он тогда впервые попал в крематорий, и из-за маленького роста ему не было ничего видно за спинами собравшихся. И тогда мама, в том самый момент, когда створки в полу раздвинулись, и гроб стал медленно под музыку опускаться вниз, подняла его на руках повыше, наверное, чтобы он не пропустил самое интересное.

Тут же впереди стоящая тетя обернулась и зашипела, что это зрелище совсем не для ребенка.

 С тех пор он стал часто плакать по ночам, представляя, что когда-нибудь точно также в страшный провал в полу будет опускаться гроб с мамой. В этих слезах он и засыпал, наутро не помня ничего.

Это был не единственный ее простодушный поступок, который с стороны столичного жителя, кроме как дикостью, нельзя было назвать. Его мама была родом из глухой сибирской деревни, и если бы не сердобольный брат, который приехал забрать больного отца в Москву, куда он попал после службы в войсках НКВД, она бы и сейчас там жила.

Когда брат заявил, что вот, мол, Манька, теперь корова и дом остаются на тебе, она вцепилась в его сапоги и заявила, что одна ни за что не останется. За день, продав и худосочную корову, и дом, брат привез в комнату о двенадцати метрах в бараке на московской окраине вместе со страдающим поносом отцом и семнадцатилетнюю девчонку, на «радость» жены Дуси и ее престарелых родителей.

Первое, что сделала мать на следующее утро - это пошла поглазеть на столичное метро, да так целый день и прокаталась.

С тех пор прошло шестьдесят лет, а то и поболее. На месте тех бараков построили элитное жилье. И иногда выдвигая по просьбе матери чемоданы из под ее кровати, чтобы пропылесосить, он вздыхал - вот приехала покорять Москву бог знает сколько десятилетий назад, а вещи так и не разобрала.

Среди тех баулов, был и его пионерский чемодан с еще не отодранной бумажкой «Фамилия, Имя, четвертый отряд». В этом чемодане хранились многочисленные фотографии из молодости родителей и его с сестрой детства. Отец по любительски снимал много и беспорядочно, но в этом и была теперь особенная прелесть.

Мать последнее время просила достать этот чемодан особенно часто. Самой это сделать было уже трудно - недавно ей сделали операцию по замене коленного сустава, но ходить от этого лучше она не стала. Она так и сидела с костылями на кровати и перебирала задумчиво фотографии своей жизни.

Вот она еще худенькая с подружкой на крымском взморье. Вот она с молодым симпатичным летчиком, вот летчик отдельно у самолета в северных торосах. Вот они все вместе на выставке достижений народного хозяйства, где отец придерживает его сверху на медном льве, а уже располневшая мать стоит рядом с  худенькой курносой девочкой в конапушках.

Мать смахивает слезу платочком, который всегда носит в рукаве. Он часто ей нужен, чтобы вытирать вставной глаз. Дурацкая шалость двоюродного брата в детстве, попавшего ей стрелой из лука в глазное яблоко. Стрелок погиб на войне, а глаз стал мутнеть и уже во взрослом возрасте ее уговорили в косметических целях заменить его на стекло.

Вот отец возвращается из Антарктиды, а мать стоит на причале вместе с женой командира воздушного корабля и, улыбаясь, машет цветами мужу-полярнику. Вот отец на похоронах своего командира, разбившегося при взлете в другой антарктической экспедиции, куда отца по возрасту не взяли.

Вот мать уже одна, но рядом веселый и симпатичный внук на даче, где ее трудами засажена и полита каждая пядь земли.

Она иногда просит, чтобы ее после смерти не зарывали в землю, а лучше бы сожгли - она боится лежать в сырости там внизу. Так она говорит.

Он грубовато отшучивается, что, мол, вот будет радость, получить от печника обратно её коленку, глаз да еще вставную челюсть. Вполне можно будет собрать себе, как из конструктора, новую маму.

А потом обнимает ее старое ослабевшее тело и украдкой быстро целует в крашенные хной волосы. Он стесняется проявлять нежность и показать, как он ее любит.

Теперь он далеко от нее, за океаном, покоряет свои столицы, и не может одарить ее даже этим скупым проявлением своих чувств. Он ощущает себя немного предателем. А вчера ложась спать, он вдруг вспомнил её ещё не старой, сидящую у импровизированного пиршества с клубникой и мясистыми помидорами в солнечном березовом лесу. Там, недалеко от пионерского лагеря в родительский день.

У него вдруг сдавило  дыхание. Глаза застелила влажная пелена. И он, сорокалетний, самостоятельный и почти солидный мужчина, вдруг уткнулся в подушку, чтобы никто не видел, и глухо зарыдал. И чем больше он вспоминал свое детство, тем глубже погружался в слезы отчаяния и вселенского одиночества. Ему было очень жалко маму.