Рос я нельзя сказать, чтобы очень законопослушным мальчиком. Еще до школы у меня возникли проблемы с распорядком тех учреждений, где я пребывал. Однажды меня даже хотели выгнать из детского сада, где я чуть не убил мальчика из моей группы.

Хотя, если быть точным, самый первый конфликт с законом произошел еще в материнской утробе. Вернее, конфликт произошел не у меня, а у моей мамы, но я то был в ней, можно сказать, практически на выходе. Нас с мамой судили, и потом до кучи исключили из партии.

Все началось еще до моего зачатия. В те времена садов на всех детей катастрофически не хватало, как, впрочем, почему-то и сейчас. А маме очень нужно было устроить мою сестру в детский сад, иначе вся семья оказывалась на улице. Дело в том, что жилье предоставлялось от системы Главмосстроя, где мама работала комендантом общежития в Раменках. Там обитали строители МГУ на Ленгорах. И если она уйдет, ее грозились выселить.

Как всегда бывает, нашлись добрые люди, которые подсказали, какой заведующей детского сада отнести пятьдесят рублей - приличные по тем временам деньги.

Ну а дальше, спустя время, раскрутилось большое дело со взятками и квартирными махинациями, где к длительным срокам осудили четырнадцать человек. Мама оказалась маленьким винтиком, проходя, как раскаявшийся взяткодатель. Она отделалась легким испугом, в виде вычетов в течение года из зарплаты.

Во время следствия "мы с мамой" спасли одну женщину, которой "корячился восьмерик" за взятки. Как оказалось, ее взяли до кучи. Одна из свидетельниц по фамилии Нитяга, случайно проболталась матери, что следователь заставил оговорить одну из обвиняемых. Следователю не хотелось портить отчетность и во время опознания, он намекнул Нитяге, кого надо показать.

В своем последнем слове, мать не каялась, не просила за себя, а рассказала про этот оговор, чем вызвала большой фурор среди адвокатов и публики. Поступок и правда неожиданно смелый.

Та подсудимая плакала от счастья прямо в зале суда, когда судья снял статью за взятки, оставив мелкую, за прием подарков. С учетом заключения во время следствия, через месяц она была уже дома.

Я вышел на свободу почти одновременно, после того, как мать побывала на заседании райкома, где беременной женщине на восьмом месяце даже не предложили сесть, и где, как следует пропесочив, нас исключили из рядов КПСС. На следующий день я вышел в этот мир, целых две недели не отбыв положенного срока, что я считаю лучшим доказательством пословицы - нет худа без добра.

Как нетрудно догадаться, мне тоже скоро потребовался детский сад, которых по-прежнему катастрофически не хватало. Рядом с домом все было забито, и удалось устроиться только бог знает где, на другом конце Москвы.

Отец не вылезал из командировок на Севере, но зарабатывал мало. Платили только за «налеты», то есть часы проведенные в воздухе, и на круг выходило очень скромно. Мать вынуждена была подрабатывать, так что в детский сад меня отвозила моя девятилетняя сестра, стараясь успеть до школы. А везти было далеко. Сначала на автобусе до метро, потом от станции Киевская до Измайловского парка, а там еще на троллебусе. Двое малолеток, одни в городе. Ситуация, которую сейчас просто невозможно представить. Но такие были времена.

В том детском саду я испытал первую застенчивую влюбленность в девочку из нашей группы по имени Оксана. До сих пор помню ее пухлую ручку, которую я потеющей ладошкой держал в танце, когда мы репетировали новогоднее представление для родителей. Нас поставили в паре, я был зайчиком, а она украинкой с лентами. Там я в первый раз прилип на морозе языком к металлическому каркасу беседки. Отдирали с мясом. Там испытал первый сексуальный опыт, когда во время послеобеденного ""мертвого часа"" мы с девочкой, которая спала на соседней кровати, лазили руками друг другу в трусы, а потом нюхали свои пальцы.

И в этом детском саду я в первый раз узнал чувство человеческой несправедливости.

Вот как вы отреагируете, если вас каждый раз, когда вы приходите зимой с прогулки будут бить мокрым исподним по чем попало? Наверное, дадите сдачи. Вот и я дал сдачи мальчику, который бил меня в раздевалке только что снятыми мокрыми колготками.

Я тоже ударил его в ответ, но не чем попало, а железным танком... по голове. Были такие военизированные наборы для будущих защитников родины: зеленые "катюши", пушки и танки с красными звездами. Последние очень удобно ложились в руку.

Попал я удачно, углом. Мальчику потом зашивали пробитую голову, а меня постановили к исключению из детского сада. Так я попал на разговор к заведующей, Тамаре Андриановне.

Это была красивая дородная женщина с благородной осанкой, начальственным голосом, ярким румянцем на щеках, халой на голове и подкрашенными черным карандашом бровями. Впереди эту женщину еще ждала и трагическая гибель сына с невесткой в авиакатастрофе, и сумасшествие дочери, и самоубийство внука, и наркотическая зависимость внучки. Нас всех впереди что-то ждет, часто трагическое, но мы об этом еще не знаем. Вот и Тамара Андриановна ничего этого не знала. Она была директором и должна была принимать меры.

Пока я сидел, понурив голову, и слушал суровый приговор, в моей душе боролись два чувства. Во-первых, чувство происходящей несправедливости. За что выгоняют-то? Ведь я защищал свою честь и достоинство, давая отпор ничем не мотивированной агрессии.

И второй чувство скрытой радости. Ну и пусть. Гори она синим пламенем, эта пятидневка. Я же забыл сказать, что это был не просто детский сад, а заведение, где дети жили с понедельника по пятницу. Что и говорить, большая радость для родителей.

Мне же было совсем не радостно, особенно по ночам, когда луна светит в окно, все дети давно уснули, воспиталки ушли, а ребенку не спится, потому что ему безумно жалко маму. Моя жалость выражалась в том, что я очень не хотел, чтобы мама умирала. Хотя она не собиралась вроде, но тем не менее это был мой главный страх детства.

Я представлял себе полутемный, украшенный бордовой бархатной тканью и мрамором крематорий, где прямо в пол медленно под траурную музыку опускается красный гроб с мамой, после чего дверки в полу задвигаются. Где-то там под полом сразу начиналась загробная жизнь. Что там происходит на самом деле, я не знал, это была недоступная пониманию страшная до обморока тайна. И я рыдал, и рыдал, и рыдал, пока наконец не засыпал.

Может появиться вопрос, откуда в таком возрасте мне было известно про крематорий и про дверки? Все просто. Как-то мама взяла меня на похороны своей безвременно почившей знакомой. Ну, а что тут в самом деле особенного? Ха-ха. То ли меня опять не с кем было оставить, то ли она просто не придала этому значения. Мало того, в тот момент, когда заныла душераздирающая музыка, и гроб стал опускаться в жуткий провал в полу, мама подняла меня на руках повыше из толпы скорбящих, где кроме ног я ничего интересного не наблюдал. Так я мог лучше рассмотреть столь "увлекательное" зрелище.

До сих пор помню, как какая-то женщина с изумлением обернулась, и зашипела: "Мамаша, вы что, с ума сошли?!"

И вот заведующая детским садом долго меня отчитывала и стыдила. Объясняла, как мало радости я доставлю своей маме, когда она узнает, что меня отчислили из сада. А мама, добавила она, у меня хорошая, и она выбивается из сил, чтобы поставить меня на ноги, а я вместо того собираюсь пойти по наклонной дорожке.

Под грузом суровой критики, я склонял голову все ниже и ниже, и уже был готов разрыдаться над своей несчастной судьбой, хотя, в глубине души очень надеялся получить свободу.

И в этот момент, заведующая указала пальцем на дверь и строго сказала:

- Иди...

- Куда? - с надеждой спросил я. - Домой?

- В группу! - отрезала заведующая. - И чтобы это было в последний раз.

Так я остался на пятидневке. Что, впрочем, и не могло быть иначе. Отчислить Тамара Андриановна меня никак не могла. Ведь она и была той самой женщиной, за которую на суде заступилась моя мама.