аждый раз, получая рассказы и очерки в наш журнал, мы не перестааем удивляться тому, как же все-таки различается взгляд на эротику у мужчин и женщин.
Что ни говори, но видение мира чувств у женщин особое: там где мужчина делает упор на физиологию, женщина акцентируется на чувствах ...и наоборот.

Сегодня мы представляем на своих страницах нового автора.
Ее имя - Эсмеральда. Рассказы Эсмеральды можно по праву отнести к лучшим образчикам женской эротики: пастельные тона повествования неожиданно расцветают чувственностью и взрываются животным финалом страсти. Ее проза, словно вода из горного ключа - легкая и прозрачная с виду - в глубине своей стремительна и так же обжигающа.

Стать бы твоей Королевой...

Там, где тело бросает в дрожь...
Там, где путаются мысли...
Там, где душит вожделение...
Там меня нет.
Во мне не хрипит волчица, в меня не входит прихоть.
Я вышла на неопределенную пару минут на троллейбусную улицу со спешащими людьми в серых пиджаках.

По вечерам я упираюсь в чужие непристойные истории и скучаю больше, чем, когда совсем никого не встречаю. Загораюсь на сочно описываемое блядство, конвульсивно передергиваясь, быстро умираю.
Совсем не время мечтать о мокром взбесившемся члене мужчины, трахающего меня. Можно лишь просто о мокром взбесившемся члене...

Языком по твоим губам можно было бы...

Стать бы твоей Королевой с распахнутыми ногами...
У меня неспокойное будущее в твоей совершенной страсти.

Экстремалистка

Под фонарями на тротуарных плитах, кожей ягодиц ощущая за день впитавшееся тепло бетона, я лихорадочно задираю вверх подол своей юбки. В горле пересохло. Я в агонии.

На другой стороне набережной несутся во все стороны развязные песни с веселой ночной дискотеки. Близость людей, пьяное "разгуляево" охватывают судорогой мой мозг, отключают сознание, и мне все равно - есть ли свидетели приступа моего животного возбуждения.
Это снова мой голод.

В маленькую сумочку невозможно, черт возьми, поместить все нужное! Что это "нужное"? Продолговатое, упругое и гладкое...
Ведь не всегда так уж необходим "целый мужчина"...
Ах, вот оно, то есть она - продолговатая, гладкая, чуть утолщенная с одного конца и с мохнатым мягким хвостиком с другого - кисть для нанесения пудры!

Я облизываю тот самый утолщенный ее конец (была ли в том надобность?) и проникаю в без того уже увлажнившуюся, горячую и ждущую, завораживающую и одурманивающую... мою сокровищницу.
В эти моменты не чувствуешь ни стыда, ни страха, что вдруг кому-то невзначай взбредет в голову прогуливаться поблизости.

Есть лишь один господствующий, властвующий, заставляющий подчиняться, усыпляющий волю и рассудок дикарь-инстинкт - животное, коварная дьявольская анестезия, гипноз и, черт знает, что еще такое. Я всегда попадаю в эту западню, потворствую даже едва заметному повелительному жесту этого божества безумия.

Оно, наконец, отпускает меня, выпив весь мой сок. Я начинаю прозревать.
Откуда ни возьмись на меня обрушивается беспокойство: а были ли свидетели, да и вообще как можно было вот так, запросто, возле низкого бордюра на бетонных плитах, рядом с жилыми домами, вдыхающими скудную летнюю ночную прохладу и - возможно - подсматривающих своими вечно любопытными открытыми окнами, удовлетворять свою безумную спонтанную прихоть?

Я ускоряю шаг. "Тук-тук-тук", - это я уже бегу на своих неудобно высоких каблуках. Нет-нет, меня никто не преследует. Меня гонит страх. Ночь-то в самом разгаре, да и сквер с густой непроглядной зеленью абсолютно не внушает доверия.

"Девочка-девочка, - шепчу сама себе, - когда наконец ты собираешься высвободиться из этого порабощения?"
"В следующий раз. В следующий раз, обещаю", - отвечаю я на собственный вопрос, как всегда искренне веря в твердость своих обещаний...

Руки в замок

Я хочу увидеть, прочувствовать твои эмоции. Я хочу тебя уничтожить. Я хочу увидеть как ты прореагируешь на мой шаг на узкий карниз. Интересно, если ты заплачешь, то я...
если ты...
то я...

Мне, страннице, так нравится убегать или падать в дикую пропасть, или падать в твоих глазах... мне ведь все равно...

Ты меня теряешь, обретаешь, и каждый раз, обретая, как сумасшедший сжигаешь за собой все воспоминания и накопленное, чтобы снова держать меня, стиснув за моей спиной руки в замок...
В этот миг мне обманчиво, но искренне кажется, что я тебя...
...а, впрочем, я люблю.
Я умею терять, сохраняя.

Почему тебе так необходимо постоянное беспокойство?

КАТЯ

Катенька. Катька.
"Называй меня Кейт, ведь я мужчина" - поправляет она меня всегда, когда я обращаюсь к ней "Катя". Я знала о ней лишь по слухам.
"Катя - это мальчик в женском теле. Понимаешь, ирония природы, - сказала мне однажды моя подруга. - Она, то есть он, хотел бы с тобой познакомиться."

Боря Моисеев. Парики. Парики, скрывающие в себе пикантную, веселенькую тайну... Все смешалось в моей расслабившейся головке: дым, блестки, конфетти, чьи-то порванные чулки, сумасшедший грохот разрывающей динамики песенки про звездочку и вовремя приблизившееся лицо Кати.
А, впрочем, я уже ничего не вижу. Я приоткрываю на встречу ее губам свои. Этот миниатюрный рот, как и она сама, оказался чересчур уж жадным! Вот мы и познакомились...

Мужеподобная, невысокая, коренастая, а в общем очень симпатичная, с живыми карими глазами, стриженая, черноволосая девочка-мальчик 25 лет. Демоническое возбуждение при воспоминании о нашей с ней первой встрече дрожащими руками напялило на мои ноги развратные красные чулки, закрепило их на бретелях пояса, шлепнуло меня по заду, от чего увлажнилась моя промежность...
Вот и я - рыжеволосая жрица сладострастия, с дерзким макияжем, полураскрытым влекущим ртом, с откровенным разрезом на шелковой юбке цвета глубокого бордо - среди арлекинов с перьями на головах, с серьгами во всех дырах; в разноцветной иллюминации и с чувством приближающегося приступа психо-эмоциональной релаксации.

Кейт по справедливости оценил мой видок "обалденной сучки" и почему-то долго не решался прикоснуться ко мне.
Половина бутылки крепкого вина подняла столбик моего термометра до отметки максимум и одновременно, как бы случайно, задрала подол моей юбки так, что стало видно не только кружево чулка, но и можно было угадать отсутствие всякого присутствия трусиков. Но в обстановке всеобщего схождения с ума всем было все равно, что у меня под юбкой, кроме Кейта, который резким движением, стоя за моей спиной, отодвинул от стола, за которым сидела я, мой стул, обошел его кругом и опустился на колени у моих вальяжно расставленных ног.

Я съехала на краешек сиденья так, чтобы меня было удобно ласкать. Прикосновение влажного языка Кейта к моей бесстыдной пушистой беби вызвало небывалую сладчайшую истому во всем моем теле.
Я почувствовала, как выросли и напряглись мои соски, и как влажно стало у меня между ног. Кейт бешено вылизывал меня своим шершавым языком, от чего я очень скоро кончила, слыша, как сердце мое лихорадочно стучалось в виски. Пальцы Кейта проникли в мое скользкое влагалище, и мне показалось, что внутри у меня настоящий, упругий и очень резвый член, разрывающий мое влагалище на части.

Этот воображаемый член существовал в пылком воображении Кейта, а пальцы служили ему, как инструмент осязания, передающий импульсы в мозговые центры.
Мы кончили одновременно. Кейт коснулся моих пересохших губ - я открыла глаза: все было, как и до случившегося - люди влюблялись, ездили друг на друге верхом и даже ползали по полу, игриво раскачивая своими попами в такт музыке.
Мой мир стоял на голове. Но ведь это мое субботнее воскресенье! Есть лишь одна сумасшедшая маленькая ночка, позволяющая забыть о будничности, строгой правильности и этико-моральных устоях лицемерного общества.

Не спится, и в висок стучится кровь,
И я болею, я тобой горю!
Сквозь путаницу слов, обрывки снов
Я говорю с тобою, говорю...

Художник

Я и не думал, что когда-нибудь буду рисовать снова.
Позор на мои седины - 43 года разницы. Бред! Выставить ее за дверь! Убрать, убрать ее отсюда! Нет, черт возьми, нет! Нет! Старый дурак!
Она не ребенок. Она женщина. Я знаю - женщина.
Я не позволяю себе рисовать ее обнаженной. Мазок, еще - сиреневая кофточка, по-детски смешное выражение рассеянности на ее прекрасном личике. Небрежно и одновременно привлекательно накрашен ее маленький нежный рот...

Увлекся...
Так и пошло - идея за идеей, портрет за портретом. Я сам себя перестал узнавать. Она подгоняла меня, вселяла уверенность, неузнаваемо преобразила мою жизнь. Я родился снова. Я начал дышать. Я самый счастливый человек на свете! Я боюсь лишь того, что уже не представляю себе жизни без нее.
Это не жизнь.

Все тело мое словно пронизывают и сотрясают миллионы молний. Их нельзя не заметить. Их невозможно укротить. Я ничем внутри не отличаюсь от первобытного дикаря. Я в тысячный раз мысленно рву на ней одежду. Да, вот так: сначала блузку и, вконец озверев, нетерпеливо провожу ладонью по ее персиковой груди, по тугим розовым соскам; стягиваю дерзко облегающую ее бедра юбку.
Затем припадаю своими пересохшими жаднющими губами к ее трусикам. По-волчьи хрипя, я делаю рывок к ее убийственным губам. Я не слышу, не слышу ничего! Я стараюсь не разорвать ее на части, не сожрать ее. Я дрожу от напряжения, осторожности и невероятной жажды чувствовать ее, быть в ней, слиться в одно!

Я вхожу в нее осторожно, как пробирается ночной вор в спящую квартиру. Она даже не вскрикнула. А, может, и вскрикнула, вздрогнула, крепче прижалась ко мне...
Мне кажется, что я родился, жил, работал и к чему-то все время стремился для того, чтобы встретить в конце своего пути Ее. Я хочу умереть на ней! Какой я эгоист! Сошедший с ума старик! Я отпускаю ее, так ни разу и не попробовав, какая она на вкус эта небрежно накрашенная молочно-розовая помада на ее, любимых мною, губах.

Я говорю с ней, вернее с ее портретом. Благодарю ее за жизнь, за солнце, за мою вторую молодость.
Она не знает о том, что я отпускаю ее.
Я прощаюсь с ней и первый раз в жизни плачу.