|
Посвящается С.
Художник сидел в своем бальзаковском кресле, сосредоточенно уставившись в одну точку. Руки его, словно веснушками, были покрыты капельками масляной краски. Длинные пальцы, как четки, перебирали клетчатый носовой платок.
Он размышлял над новой работой, мысленно творил... Это должен был быть великий проект. Самая мощная его картина. Он думал об этой работе уже несколько лет, но все не решался приступить.
А, главное, надо было лишь сделать первый шаг - лёгкий взмах тонко-отточенным грифелем, а потом - глубже и глубже погружаясь в цвет - передать разумную мысль, вдохнуть душу в бестелесный кусок холста, увековечить чувство, уже много лет тщательно скрываемое от посторонних взглядов, да и от себя самого.
Художник уже давно перестал искать истину в окружающем его мире: он твердо уверился, что она покоится где-то в глубинах его подсознания, в нем самом, в каком-то потаенном уголке его естества.
"Это будет величайшая картина всех времен и народов" - сказал он сам себе, продолжая сверлить взглядом точку на белой гладкой стене комнаты.
Тишину нарушил продолжительный звонок в дверь, художник не шелохнулся.
Протяжный звуковой сигнал продолжался снова и снова, и умолкать кажется не собирался - это заставило художника лениво подняться с кресла и, шаркая по паркету,он отправился открывать дверь. На пороге стояла пышнотелая девица неопределенного возраста с авоськой в руках. Она хитро подмигнула художнику, в глазах её зажегся озорной огонек:
- Здрасьте! Натурщицу заказывали?
- Какую натурщицу? - оторопел художник.
- Какую-какую! Натуральную! Из "Китч & Ко", - потрясая могутными формами пропела девица и, заскакивая в прихожую, прикрыла за собой входную дверь.
- Простите, бырышня, но у меня очень хорошая память, я никого не заказывал, - развёл руками художник.
Девица со знанием дела достала из авоськи серую кожаную папку:
- У нас все ходы прописаны. Не заказывали, говорите? - она уткнулась в папку. - Как же это вы не заказывали, когда очень даже заказывали. Сегодня тринадцатое?
Художник кивнул.
- Пятница? - вопросительно глянула девица.
- Пятница, - неуверенно произнёс художник.
- А адрес ваш - Молдавская шесть, квартира двадцать один? - сверкнула глазищами девица.
Художник снова кивнул.
- Так-так, Орельский значит, Виктор Вениаминович, - девица довольно улыбнулась, - Вот ваш заказ на натурщицу. Вам, для вашей "Венеры", натурщица была нужна. Щеглова Рита заказ принимала, вчера в десять сорок утра, вот и квитанция есть.
Художник яростно замотал головой: - Какая Венера?!
Девица подбоченилась: - Та самая! Милосская! Для Венеры из нашей фирмы только меня и приглашают.
Комплекция у меня такая, да и опыт есть - уже пятый раз для этого образа позирую "вашему брату". Да вы не переживайте, - она мельком глянула в папку, - Виктор Веняминыч. Сварганим Венерку, закачаешься, - она снова хитро подмигнула.
Художник, потеряв всякую надежду разобраться в ситуации, стал отчаянно защищаться:
- Девушка! Я вам русским языком объясняю: я не пишу никакую Венеру. Я не заказывал никакую натурщицу.
Девица всполошилась: - Да вот заказ же ваш! За все уплочено. Так что извольте рисовать. А надо вам, не надо - это дело ваше. У меня заказ на Венеру, мне пятнадцать рубчиков за неё отсчитали! А за пятнашку я для вас кем хошь стану! Не хочешь Венеру, рисуй пастушку, к примеру. Тут меня Пеньков - известный, скажу я вам, рисовальщик - пастушкой увековечил. Говорит, в Лувре висеть буду, лет через сто... А мне что в Лувре, да хоть в самом Эрмитаже! Мне заплочено пятнадцать деревянных. Да я за пятнадцать деревянных хоть в Третьяковскую галерею.
Художник обреченно молчал.
А та не унималась: - А в запрошлый месяц я самому Кривогадову позировала. Вот это, скажу я вам, мил человек, была история. Он белёсый такой мужичонка, глазенки сальные, бегучие такие. Уставился и смотрит; а я подумала и чё это он смотрит, с полчаса глазел, то левое очко прищурит, то правое?
А потом он как окунет в банку с ваксой обе пятерни и давай меня по всему телу охаживать, я аж от страха почернела вся. А потом, как закричит, болезный, как завоет и ка-ак набросится на холстину на стене - да теми же самыми жучеными рученками её и облапал. Потом вылил остатки ваксы этой на стену и локтем растирает... А картина называется, как то-бишь её? - девица задумалась.
Во! "Гетера невинная"! Отмывалась я три дня, но платил щедро, четвертной не пожалел. А я за четвертной - хоть гуталином пусть мажут!
Художник стоял в полной растерянности и лишь изредко кивал головой, приличия ради.
Девица же разошлась не на шутку: - А Голышо'в. Ну вы же знаете Голышо'ва? - она вопросительно зыркнула на художника.
Художник пожал плечами: - Нет с Голышовым я незнаком.
Девица недоверчиво хмыкнула: - Как это - вы Голышо'ва не знаете? Его вся страна знает. И его картину "Айда на разборки, братва" не видели? Она жо у самого президента Калмыкии в кабинете висит.
Художник тяжело вздохнул: - Барышня, милая, я не знаю Голышо'ва, я не знаю никакую братву, и уж тем более в глаза не видел президента Калмыкии и, разумеется, никогда не был у него в кабинете.
И добавил про себя: "Как я устал, господи."
- Ну, вы отстали, прям, от жизни, - со знанием дела заявила девица.
- Я имела честь позировать господину Голышо'ву для его "Манька с мандолиной". Так вы что, - глаза девицы округлились, - Никогда не видели даже "Манька с мандолиной?.
- Нет, вместе я их не видел, только по-отдельности, - сострил художник, сохраняя серьезное выражение лица.
Девица обожгла художника своими дьявольски-зелеными глазами: - Ну вы и застойный товарищ, скажу я вам, словно вчара родились.
Деревенская простота и открытость нежданной гостьи стали забавлять художника, лицо его заметно оживилось: - Вы окуда родом, Манька-Венера?
- Из Заридищева, по казанской дороге, кило'метров пятьдесят будет от города, - скороговоркой заверещала девица. - К вам по лимиту приехала. На фабрике головных уборов работала, поденщицей. Потом - в фирме "Заря", продукты бабкам и дедам разносила.
А потом обявление в газете вычитала, что уборщица в художественное училище нужна. И общежитие дают и питание. Так я туда, устроилась...
А потом завертело меня. Закрутило. - девица плутовато хмыкнула, - Самое страшное, скажу я тебе, было первый раз свою страмоту напоказ выставлять. Я водки выпила тогда, для храбрости. А потом пообтёрлась. Да ещё вы, художники, знаете как с нами бабами обращаться нужно. Обходительные все такие, интеллигентные. Может и замуж кто позовет - я ж одинокая, мужика настоящего сроду не было, - девица замолчала, задумалась.
- А звать то тебя как? - улыбнулся художник.
- Коко, - девица кокетливо захихикала. - А мамка Клавдией нарекла.
- Клава, значит. Ну что ж Клавдия, будем знакомы, Я Виктор Вениаминович, можно просто Виктор.
- Ой, Витенька, - как-бы извиняясь мяукнула девица, - Можно я у вас ополоснусь? Употела вся. С утра мотаюсь. А в общежитии у нас вода леденющая, аж пах сводит.
- Да,конечно, - отвлеченно согласился художник. - Вторая дверь налево, по коридору.
Девица, кинув авоську на пол, скрылась за стеклянной перегородкой. Зашумела вода в кране, лязгнула дверца душевой кабины.
Художник пошаркал к своему креслу, достал резную деревянную трубку набитую ароматным ванильным табаком, закурил. Он вдыхал дым медленно, с удовольствием и одновременно, почувствовав тяжесь в висках, погружался в томительную, сладкую дрему.
Снова найдя на стене ту самую точку, он мысленно творил, создавал неповторимый шедевр, существующий лишь в его воображении. Сознание таяло в в туманной дымке.
Телефонный звонок прервал его забытье. Художник протянул руку к старинному аппрату:"Орельский слушает".
В трубке усиленно молчали.
"Алло!Слушаю вас!" - устало проговорил художник.
На другом конце провода, после некоторого сопения и еле слышных смешков, отозвался утробный голос:
"Вы должны закрыть двери."
"Какие двери?" - машинально поинтересовался художник.
"Вы знаете какие." -ответили на другом конце провода, после чего послышались частые гудки.
Художник растерянно покрутил телефонную трубку в руках.
- Господи, как же мне все надоело, - повторил он вслух и, почему-то, выдернул телефонный шнур из розетки.
"Картина, моя картина, надо сосредоточиться" - задумался он.
- Богато живете. - взбодрил его женский голос.
Художник, вздрогнув, обернулся: в арочном проеме комнаты стояла всё та же девица и довольно ухмылялась.
Её скуластое распаренное лицо казалось еще шире из-за высокого махрового тюрбана на голове, в котором художник узнал своё полотенце. На не по-женски широких плечах висел его банный халат.
Девица чинно, как-то даже по-царски, прошлась вдоль комнаты, обставленной антикварной мебелью. Остановилась у большого портрета в бронзовой раме: - А это кто? - она указала рукой на полотно.
Художник поднялся с кресла. Приблизился к портрету, как-то сразу весь изменился в лице и пожал плечами:
- Это?... Моя муза... наверное.
- А я думала жена, - протянула девица.
- Нет,это не жена. Я один живу, - ответил художник, всем своим видом давая понять, что больше на эту тему он говорить не хочет.
Девица засуетилась, почувствовав себя неловко оттого, что затронула что-то сугубо личное и чужое.
Она виновато глянула на художника: - Вы уж не обижайтесь на меня Виктор Веняминыч, я ужо с вами по-простому.
Лицо художника подобрело: - Так о чём это вы?! Право, о ерунде говорим! Пойдемте лучше на кухню, я вас чаем напою.
- А как-же "Венера?" - удивленно уставилась девица.
- Да черт с ней, с Венерой! - отмахнулся художник.
- Ой! - неожиданно взвизгнула девица, подходя к старинному комоду у стены. - А марочек-то у вас сколько! И всё одинаковые какие-то, коллекционируете? А так много одинаковых чтобы меняться? Или так, для писем держите.
- Марочек? - удивился художник. - А, этих - отмахнулся он, отводя взгляд. - Да ерунда, ...так, ...для писем держу, - и принялся рьяно собирать листы с марками в стопочку, аккуратно сложив, запрятал всю кипу в ящик письменного стола.
- А - вона ещё, позабыли вы, - девица, неожиданно оказавшись на другом конце комнаты, проворно сгребала в кучку марки с журналного столика. - Только эти странные какие-то, подмокли что-ли? - девица в один миг, словно владела техникой премещения во времени и пространстве, оказалась рядом с художником и протянула наполовину слипшуюся массу использованных марок.
- А... да, - смутился художник, принимая из рук девицы марки. - Да, спасибо...- и машинально бросил их в мусорную корзину у стола.
- Жалко, - протянула девица, - Столько добра пропало. - Так как насчет чаю? - художник намеренно перевел разговор на другую тему; уж о чем - о чем, а о "кислотной филателии"(коей частенько грешил) ему говорить не хотелось.
- Ой, Викторчик Вениаминчик, коль вы Венеру-то писать не желаете... - девица жалобно посмотрела на художника, - я ужо лучше домой. Темно будет добираться. А тут ещё маньяк-душегуб появился. Я ж с Рижской, а он, говорено, как раз в энтом районе безобразничает. Ой, чур не меня! - девица быстро перекрестилась.
- Боишься значит маньяков? - искусственно засмеялся художник.
- Ой, и не говорите мне. Это жо чеконутые люди. У нас в деревне был пастух Фома. Сущий бестия. Как девку завидит, так свои непромытые ручищи под юбку и норовит засунуть. Здоровый жеребец - с ним так легко и не сладишь. Да не жеребец даже, сущий дъявол! - перешла на заговорщицкий шепот девица.
- Ну, как вам угодно. - пожал плечами художник.
- Ой спасибочки, мил человек. Пойду собираться. - запричитала девица, скрываясь в коридоре. - Только двери, двери, не забудьте закрыть.
- Какие двери? - простонал художник, но девица уже скылась из виду.
Художник сел на свое привычное кресло, мечты о новой картине снова завладели им, но они уже путались с мыслями о том, что с марками в следующий раз надо бы поосторожней, да думы о каких-то непонятных дверях, которые нужно было закрывать, никак не давали сосредоточиться.
"Я схожу с ума. - констатировал художник. - Я медленно схожу с ума".
Он неожиданно представил свою будущую картину, которая сплошь состояла из дверей в форме марок, с зазубренными краями. Закрытых, открытых, как в зеркальном коридоре, сплошная цепь дверей: железных, деревянных, каменных - но все, абсолютно все двери были с одинаковыми марочными картинками.
"Двери, закрой двери." - услышал он нечеловеческий голос прямо над ухом.
Художник нервно отшатнулся - прямо на спинке его кресла сидел огромный ярко-зеленый попугай с пушистым хохолком на голове.Художник попытался дотронуться до птицы, на что та отреагировала резким взмахом крыльев, и пернатый незнакомец исчез в коридоре.
Художник вскочил, бросившись за ним.
В дверях он лоб-в лоб столкнулся с девицей, облаченной снова в свою прежнюю одежду.
- Где птица? - выдохнул ей в лицо художник.
- Какая птица? - опешила девица.
- Попугай, только что я видел попугая. - нервно воскликнул художник.
- Птичка ваша пропала? - участливо поинтересовалась девица.
- У меня нет птички! - воскликнул художник. - Нет и не было!
- Тогда, что вы, как белены объелись? Что вам на месте не сидится? Раз птицы никакой нет, то и искать нечего! - отчеканила девица.
- Так была, была птица, я ее слышал и даже видел, она сюда, в прихожую полетела. - не унимался художник.
- Ой, да и послышится же вам, да и привидится. - хихикнула девица.
- Ничего мне не привиделось и не послышалось. Вы тоже говорили мне про какие-то двери, что закрыть их нужно.
- Какие двери? Я ничего такого не говорила. - девица искренне изумилась.
- Как не говорили, когда я сам слышал?! - безнадежно выпалил художник.
- Вы это... Распишитесь здесь. - девица сунула под нос художнику какую-то бумагу и авторучку. - И пойду я, поздно уже.
Художник тупо, дрожащими руками, поставил закорючку своей подписи.
Девица выхватила лист из его рук, ловко спрятала в авоську: - Ну, что-же, счастливо вам, Виктор Веняминыч, - она открыла входную дверь. - До свидания. А коль надумаете Венеру писать, то - милости просим.
Когда дверь за девицей захлопнулась, художник подошел к зеркалу, висящему в прихожей над калошницей.
На гладкой зеркальной поверхности красовалась надпись, словно впопыхах сделанная женской губной помадой: "Ты должен закрыть двери!"
Художник безжизненно уставился в зеркало; странно было то, что своего отражения он не увидел, только надпись, которая попросту застилала ему глаза.
"Все, - прошептал он в пустоту, опираясь одной рукой на вешалку и покачиваясь на длинных жилистых ногах.
- Нужно всерьез взяться за работу, но это завтра, а сейчас... спать, спать, спать."
Светлана Разина 1998-2000 |
|
|
|
