ЭРОТИКОН

СОДЕРЖАНИЕ

Интер? Ес-сно!

СВЕТская жизнь

КУДА ПОДАТЬСЯ?!

ПОДПИШИСЬ
НА ЭРОТИКОН!

ДВЕ НЕДЕЛИ МОСКОВСКОГО РЕЖИМА (отрывок из романа)

"Ничего у нас не выйдет, мы из разных стай.
Небо твой торопит вылет. Улетай..."
Н.А.

же днем Юльку разбудил настырный звонок будильника. Ежедневно программируемая ей же самой на одиннадцать утра игрушка надрывалась с невероятной громкостью. Пока Юлька, пытаясь приоткрыть глаза, шатаясь, посидела на краю дивана.
"Shut up, asshole!", - мотнула она сонной взлохмаченной головой в сторону будильника, который сразу же замолк. Потом неожиданно вспомнила отрывки вчерашнего дня. Раймонда, как и следовало ожидать уже, не было. Ну что ж, ушел, так ушел. Юлька скинула через голову измятое беспокойным сном платье.

"Господи, как болит голова", - поморщилась она, накинула на плечи атласную простынь и с четким намерением начать новый день вышла в коридор. По дороге на кухню мельком глянула на часы в коридоре. Было около полудня.

"Интересно, какие часы более верные? Мой будильник или эти, коридорные?", - почему-то подумалось ей.
На кухне Юлька достала из холодильника бутылку минералки. Пила она прямо из горлышка, жадно глотая, давилась, откашливалась и снова пила. Под реберьями заныло - хотелось есть. Она снова пошуровала в холодильнике, достала нарезку, бутылку белого пива "zima" и отвернула винтовую крышку краешком накрахмаленной скатерти. Ела без аппетита, поглядывая то на часы на каминной стенке, то на зеркало на стене, в которое успевала строить отвратительные гримасы.

Похмелье отступало. Юлька закончила трапезу. Вплотную подошла к зеркалу. Выглядела она неважно. Передернула плечами от внезапно охватившего озноба, вспомнив выпитое вчера. На кухне появился заспанный Димочка в спортивном костюме.

- Ну как? - хмыкнул он ей, - Головка бо-бо?
- Да уже нет. А что Клубника?
- В ванной, я вломился, она меня душем окатила, - Димочка, схватив со стола бутылку, отпил пива из горлышка.
- Она там одна? - Юлька встала.
- А с кем ей быть? - сделал большой глоток Димочка.
- Ну, действительно, - слукавила Юлька, - С кем ей быть.

Про себя же она подумала, что очень даже хорошо, что Димочка вернулся домой, когда ночные гости уже ушли. Это спасает от никому ненужных оправданий и объяснений перед братом. Теперь нужно предупредить Нельку, чтоб не проболталась. Ведь Димочке абсолютно необязательно ничего знать. Ну, с Нелькой все понятно, а она, Юлька, даже и не поцеловалась-то не разу с этим белокурым ангелочком - Раймондом, но это ещё не факт, что Димочка ей поверит. Да и зачем делать себя в глазах брата, хуже, чем она есть на самом деле. Ведь бабку всего-ничего как схоронили. Ну, не объяснять же ему что, в общем, она, Юлька, настолько отвыкла от бабы Веры, что смерть её восприняла как что-то само собой разумеющееся.

Старая была, болела. Ну, жалко, хотя, может, и нет, если учесть, что Димочку от себя не отпускала, значит, добра ему не желала. Ведь никогда калифорнийская райская жизнь со всеми её диснейлендами и вегасами не сравнится с прозябанием в этой дыре - Москве. Хотя нет, все равно жалко: бабка, все-таки, не чужой человек.

- Я умываться, - кинула она Димочке и зашлепала босыми ногами по паркету.

Из ванной доносилось веселое "I'm Barbie Girl..."
Юлька тихо вошла и сразу же рассмеялась, увидев Нелю в набедренной повязке из полотенца. Та приплясывала под свой собственный аккомпанимент и растирала ухоженное тело полотенцем.
- Клубника! Ты никак кайфонула?
- Да, ночка была незабываемой. Этот кабачный плясунишка был в ударе.
- Да ну?! И телефонами махнулись?
- А зачем? Это мальчик-шлюха на одну ночь. Да и не люблю я постоянство. Да ты ведь знаешь, что после одного-двух пересыпов, я теряю интерес к любому мужику. А как у вас?
- Никак.
- В смысле? - опешила Неля.
- Неважно, - отмахнулась Юлька.
- Как так неважно? Очень даже важно. У вас что, ничего не было? - Неля округлила глаза.
- Ну, мы курили траву и разговаривали.
- Понятно все с вами. Скорее всего, этот, как его, голубой он короче. Светская беседа и все такое. Знаю я этот тип мужиков. Я халат возьму?
- Да, конечно. Только ты все равно братцу моему ничего не говори.
- Как скажешь. Мне все равно.
- А почему ты решила, что Раймонд голубой? - вскинула брови Юлька.
- Я просто предположила. Может он и не голубой или би, но тогда ты просто не вызвала в нем интерес.

Юльке стало немного обидно. Неужели она не способна интересовать привлекательных молодых ребят. Да нет, вроде калифорнийские парни здорово за ней ухлестывали. Возможно, этот Раймонд особенный, хотя все может быть. Ей было весело, а это главное. Разве ей хотелось другого времяпрепровождения?

Юлька взяла зубную щетку, когда Неля уже упаковывала роскошный силиконовый бюст в тесный корсаж: «Застегни», - заныла подруга. Юлька, смакуя ментол пасты, быстро принялась задрапировывать девушку.

- Я их вовремя спровадила, - крякнула Неля, - Только дверь захлопнулась за ними, я в туалет зашла, тут-то Димон и зашуршал ключами.
- Это хорошо, - Юлька стянула последние петли на корсаже подруги.
- Мартыхи, кончай базар! Я опаздываю, - завопил из коридора Димочка.
- Ща! - с наполненным зубной пастой ртом отозвалась Юлька.
- Ю-ю-юль. Тогда я почапал! Мне на кладбище ещё заскочить нужно, а потом в тренажерку, - не унимался он.
- Погоди, я денег тебе дам! - ответила Юлька.
- Это он при тебе расслабился, а на самом деле он знаешь какой самостоятельный, - засмеялась Неля.

Юлька с удивлением посмотрела на подругу.
Оказывается, Неля знала её брата гораздо лучше её самой. Интересно, надо как-нибудь при случае расспросить Нелю поподробнее о том, как же здесь жил Димочка. Что подруга и брат общались, Юлька даже не сомневалась, да и Неля неоднократно говорила ей об этом, ведь она, живя в Москве, оставалась единственным связующим звеном между Юлькой и братом.

Похоже, что подруга стала для Димочки старшей, настоящей старшей сестрой, понимающей, любящей, пришедшей на смену той, бывшей, которая уехала с родителями более шести лет назад в далекую Калифорнию. Но по сути своей Димочка был и оставался "не бреющим бороды" мальчишкой. А дети - они и плохое и хорошее забывают одинаково быстро. Оставалось надеяться, что внезапная бабкина смерть не наложила серьезного отпечатка на его психику, время все лечит. Хотя как знать, может Димочка как раз из тех, кто сознательно не захочет лечиться от пережитого горя. И, вообще, странное сочетание: тренажерка и кладбище. Первое, чтобы отвлечься от второго?

- Юль, у меня есть деньги! - снова раздался пронзительный Димочкин голос.
- Подожди! - Юлька вылетела из ванной, - Сейчас!

В холле она схватила свою сумку, достала косметичку, ключи и документы на автомобиль - больше там ничего не было. Она перекопала все заново. "А бумажник где? Неужели вытрясла? Был же бумажник, вчера вечером в банкомате шестьсот баксов сняла в рублевом эквиваленте. Делся куда-то...- Она растерянно посмотрела на брата.

- Что случилось? - спросила подошедшая следом Неля.
- Да деньги. Я, кажется, потеряла бумажник.
- Ну, ты даешь, такие бабки, - сокрушался Димочка.
- Они! - констатировала Неля.

Юлька посмотрела на подругу и все поняла, та побледнела, зрачки расширились. Тут и Юльку сразу бросило в лихорадочный озноб. Она, не отрывая взгляда от подруги отрицательно помотала головой, мол не проговорись, сами разберемся, но на Нелю это не подействовало, она была на взводе.

- Козлы, мудачье, балеруны хреновы! - завопила Неля не своим голосом, - А этот гладкокожий бабезьян! Я ему - такой клевый "отсос иваныч"! Тьфу, мразь! Дешевка!

Димочка как-то странно посмотрел на Нелю, он явно хотел что-то сказать, но промолчал. Юлька же, косясь на брата, готова была от стыда сквозь землю провалиться в этот момент. Мало того, что для Димочки она была уже давно пустым местом, а теперь она в его глазах ещё враль и шлюха. Юлька почувствовала, что к её лицу неожиданно прихлынул поток крови, отчего щеки просто горели огнем.

- Да нет, я наверное вытрясла, - окончательно смутилась она.
В сознании Юльки боролось два противоречия. Она пыталась себя уверить, что деньги она просто потеряла в клубе, когда расплачивалась с барменом, но с другой стороны, почему бы Раймонду и Антону не вытащить кошелек из её сумки. Не зря же они ушли так рано. Да и где ей теперь искать этот "Пигмалион", да и как докажешь, деньги они и есть деньги. Скажут они, конечно, что не брали, а не пойман - не вор. Да и трава эта, вчерашняя: к чему бы это незнакомому парню вдруг угощать её, тем более, если не думал он в койку её затащить? Скорее всего, новый знакомый надеялся, что она накачается травой и крепче спать будет. А вдруг вытрясла?

- Ладно, я помахал шлейфом. Разбирайтесь. И ещё, - прервал её раздумье Димочка, укоризненно помотав головой, - В следующий раз будьте внимательнее, - в этих клубах вор на воре сидит и вором погоняет, - и, подхватив пузатую спортивную сумку, хлопнул дверью.

Неля вдруг истерично засмеялась: «Дуры мы с тобой, подруга. Ну, дуры».
- Ты уверена, что это они? - поинтересовалась Юлька, а в душе подумала, - Какое счастье, что Димочка ничего не спросил - промолчал.
- И ежу понятно, - Неля давилась от смеха, - А мы с тобой тоже не лыком шиты, мальчиков Маратовых раскрутим. Они из этого "Пигмалиона" цыпленка табака сделают.
- Клубник. Ты ведь точно не знаешь, они это или нет. Может, я и вправду вытрясла? - Юльке очень не хотелось верить в то, что Раймонд мог украсть, что рука у него поднялась. Он же такой непохожий на других, такой красивый, веселый. Да и Антон очень милый и приятный молодой человек, - А может все-таки не они?

- Ага, святой дух. Прости господи.
- Клубник, а может фиг с этими деньгами. Если они взяли, то пусть на их совести останется, больше потеряют. Я пачкаться не хочу.
- Да мне чего. Давай я тебе компенсирую. У мужа денег, как грязи.
- Но там и было-то не особо много, - успокаивала себя Юлька, да и не денег ей было жалко, ей было обидно, что люди, которых она по-человечески пригласила в дом, так непорядочно, так грязно с ней поступили. Эх, Раймонд-Раймонд, красивый белокурый ангелочек. Прощай ,жалкий воришка. А может все-таки ...хотя это уже не важно. Денег нет, как нет. Впрочем, Раймонда тоже нет, ушел, даже телефон не оставил.

- Так вот, что мы имеем с гуся? - Неля вытряхнула на паркет содержимое изящного кошелька, - Сколько тебе дать?
Юлька отрицательно помотала головой: «Нет, Клубник, не надо».
- Ну как знаешь, подруга, - развела руками Неля, - Только ведь это нам не помешает, я надеюсь, сегодня сходить на премьеру Сажина?

Неля давно рассказывала Юльке про этого новомодного режиссера, про его театр с молодыми, но уже довольно профессиональными актерами. Юлька была заинтересована, понимая, что ничто так ярко не отражает действительность событий в стране, как современное искуство. Посмотреть на "новую жизнь" глазами режиссера было заманчиво. Да и тусовка, по словам Нели, обещала быть на славу, все знаменитости и местная крутизна обещалась быть.

- Нет, - попыталась улыбнуться Юлька, - Конечно, нет, - и тут же подумала:
«Только вот разговор с братом отложить придется, но, надеюсь, ненадолго».

* * *

В это время на другом конце города, в душном от пыли балетном зале дома культуры, что на Беговой, Раймонд пытался открыть оконную раму, но грязное стекло не поддавалась его усилиям: "Приросло он что-ли", - подумал он. Антон в нейлоновых шароварах и футболке навыпуск растягивал ноги на деревянном станке.

- Антон, помоги, иначе я задохнусь или вышибу это окно! - крикнул Раймонд приятелю, продолжая судорожно дергать застывшую раму.
- Ну почему бы тебе не оставить это бесполезное занятие, - слащаво улыбнулся Антон, - А хоть бы и вышибай, только меня не порань.

Раймонд изо всех сил рванул непокорную металлическую задвижку. Тяжелая стекольная громада с грохотом разлетелась на куски. Промозглый осенний ветер ворвался в зал, разметав осколки по паркету. Раймонд с наслаждением вдохнул ледяные воздушные струи.

- Черт, что с тобой сегодня? Холодрыга-то какая! - возмутился Антон.
Раймонд, давя осколки гриндорами на рифленой подошве, вплотную приблизился к приятелю: «А ничего, со мной всегда ничего», - выдохнул он ему в лицо.
- Тихо-тихо, Конфетка, - невозмутимо ответил Антон, - Спокойнее надо быть, нервные клетки не восстанавливаются.
- Блин, раму кокнул, - Раймонд сел на пол рядом с Антоном. Безудержная щемящая тоска накатила на него, размазывая по лицу остатки вчерашней туши...

Раймонд ненавидел свою теперешнюю жизнь, в жизни этой было все слишком постыдно. Постоянные дешевые танцульки на сцене приелись, хотелось настоящей серьезной работы, хотелось вернуться в театр, пусть с нуля, пусть снова без денег. Достали бесконечные вечеринки, безжизненные, зачастую обрюзгшие тела похотливых самцов и самок.

Мир превратился для него за полтора года в Москве в рассадник разврата, где пот и кровь воедино смешались с запахом изысканных духов, дорогих сигарет и кокаина. Мир, где старые маразматичные пассивы с садомазохистскими замашками требовали хлестать их сырым мясом по обвислым задам, где прожженные, прошедшие все семь смертных грехов бизнес-вумен корчили из себя недотрог-девственниц и хотели непременно быть "взятыми" прямо на рабочем столе, именно тогда, когда в двери, предусмотрительно закрытые на ключ, обязательно ломилась секретарша, мир, где молодые, в принципе, ещё парни спьяну норовили облапать все тело целиком, и лезли своими слюнявыми ртами, из которых далеко не всегда несло "зимней свежестью", целоваться, а потрепанные татуированные девицы разнообразных мастей, сначала строившие из себя законченных лесбиянок, под конец вечера вдруг ни с того, ни с сего предлагали "провести вместе незабываемую ночь".

Раймонда лихорадило от бессилия, он чувствовал, что ничего уже не сможет изменить, что все так и будет ровно столько, сколько он будет интересен окружающим его людям как игрушка, как красивая кукла. И ведь ни кто, ни кто, Раймонд был в этом уверен, не увлечется им как личностью, никто не признает его как артиста, как мужчину в конце концов!

Для всего мира он, как и был, так и останется Конфеткой. Все вокруг забыли, что у него есть настоящее имя. Даже Антон - лучший и единственный друг, и тот называет его по имени только при совершенно посторонних, чужих людях, так сказать при людях "одноразового использования", заведомо зная, что встреча с ними будет первой и последней. Боль душила Раймонда, разрывая внутренности на части. Молча, давясь своей горечью, он достал из кармана спасительный портсигар, набитый самокрутками с анашой, и закурил.

- Ну, ну, Конфетка, сладенький мой, - обнял его Антон.
Раймонд прижался к сильному плечу приятеля, жадно глотая дым. Тот гладил его по голове, шептал на ухо какую-то чепуху о том, что скоро жизнь изменится к лучшему, что когда-нибудь они станут свободны, только нужно ещё немного потерперть, сыграть ещё одну роль, что впереди спектакль, потом телесъемки, а дальше они будут подниматься вверх по ступенькам радужных перспектив, не оглядываясь, не вспоминая прошлое.

Надо лишь немного переждать и взять себя в руки. Раймонд не верил Антону, он чувствовал, что тот лишь успокаивает его, пытается отвлечь. Раймонд попытался впервые по-настоящему заплакать, заплакать искренне, заплакать, раскаиваясь во всей своей никчемной жизни, но слез не было, и это в очередной раз навело его на мысль: «А умеет ли он вообще плакать?»

- Знаешь, давай поедем куда-нибудь в кабак. Отдохнем, - неожиданно предложил Антон.
- Ты шутишь? - обреченно выдавил Раймонд.
- Нисколько, - подбадривал Антон.
- А работа?
- Ну, разве тебе не надоело? Мы с утра до ночи только этим и занимаемся.
- Настроения нет.
- Знаешь что, Конфетка, достал, ей богу, ты меня достал своей кислой миной. И кстати, сегодня спектакль, ты не забыл? Патрон обещал кое с кем свести. Да и Собольскому нужно понравиться. Он такие фото делает, для рекламы и это не повредит.
- Я помню, - отмахнулся Раймонд.
- Ты приведешь себя в порядок, а я пойду тачку заловлю, - Антон встал и резко направился к выходу.

Когда дверь за ним захлопнулась, Раймонд почувствовал, наконец, душевное облегчение - слезы хлынули из глаз, застилая от вида пустой грязный прямоугольник, граненный зеркальными стенами. Травка лишь усугубила его теперешнее состояние. Вся горечь выплеснулась наружу одним махом... Раймонд вспомнил свое сиротское детство в интернате Вильнюсского хореографического училища. Занятия танцем в маленьком прокуренном зальчике без окон.

Ему тогда постоянно хотелось есть, кормили в интернатской столовке неважно и ещё хотелось спать, спать, спать, когда он в полубессознательном состоянии доползал до своей лежанки в общажной палате. Поздним вечером сил едва хватало наспех простирнуть носки и белую футболку и развесить их на маломощной батарее, чтобы наутро, облачиться в сырую униформу и встать к балетному станку.

А уж там до изнеможения, до отупения, до "двадцать второго" дыхания работать над собой и своим послушным, но ещё по-детски угловатым телом тринадцатилетнего подростка. А командный голос педагога по классическому танцу чеканил так, что звенело в ушах: «Battement frappe, по одной крестом, developpe на девяносто en face, открыть, задержать, повысить. С другой ноги». Высокий рыжеволосый Роман Янович бурно жестикулировал руками, дымя сигаретой в лица воспитанников.

"Вы все дегенераты. У вас не ноги, а сопли», - истерично вопил он, - «Frappe - от слова удар, ударять надо. Два frappe, крестом, flic-flac, flic-flac, flic... и с другой ноги».

Раймонд вспомнил, как кружилась голова от затяжных пируэтов, как пот выедал глаза, и от этого терялась точка опоры. Как ноги, исколотые новокаином, безвольно растягивались в прыжке, как срывался пах, и боль была такой, что двигаться можно было только ползком. Как подолгу не заживали синяки, оставленные жесткой ладонью, а иногда и ногой Романа Яновича. Как он, Раймонд, гасил обиду в туалете интерната дешевым портвейном с такими же отверженными, как и сам, которым не посчастливилось жить в общежитии.

Тут же вспомнился резкий истеричный вопль педагога-воспитателя Шумова, заставшего их за этим занятием: «В карцер, всех в карцер, нагишом!»
Как унизительно было лежать на ледяном каменном полу в одних трусах, дрожа от сдавленного стона и холода. Почему он не плакал тогда? И почему плачет сейчас?
Почему он не плакал, когда мать привезла его из Риги в портовый литовский городишко к своей младшей сестре, а сама, даже не сделав ручкой на прощание, укатила на север со своим любовником? Он ведь тогда ещё десятилетний, стал молчаливым свидетелем разговора матери и тетки в небольшой, заставленной мебелью комнатушке, он не спал тогда, он все слышал.

Мать говорила своей сестре, крепко затянувшись сигаретой: «Марта, я не могу его взять с собой, ты меня понимаешь. Вадим, он не любит детей. А Раймонд, он так раздражает его. Понимаешь, я люблю Вадика, я не хочу, чтобы нашим отношениям что-то мешало. Да, да, если хочешь, он поставил мне условия. Или я или он!", - мать кивнула на диванчик, где, отвернувшись к стенке, лежал Раймод.

А утром, когда Раймонд очнулся после тревожного сна, матери уже не было. Тетя Марта сидела рядом, на краешке его дивана с красными от горькой бессонной ночи глазами. Почему вспоминается плохое? А хорошее? А хорошего не было. А если и было, то он, Раймонд, не помнит этого.

Всю дорогу в такси Антон не проронил ни звука. Раймонд прикрыл глаза.
В памяти почему-то завертелся вчерашний день...

© Светлана Разина, 1999-2000