Столь модный на "беременном" форуме сайта www.mama.ru жанр - рассказ о родах, не столь прост, на мой взгляд. С одной стороны, он неминуемо предполагает большую степень откровенности и даже физиологизма, а с другой - не очень хотелось бы сообщать всему миру, как именно из тебя вылезал ребенок. Прежде всего, хочу сказать, что во время беременности и, особенно в родильном доме, понятие стыда если не исчезает напрочь, то кардинально меняет смысл. Мой муж, присутствовавший при появлении на свет нашего малыша, перевозбудившись на этом мероприятии, обзвонил всех родственников и друзей, и   живописал процесс в красках со всеми нюансами.  Вернувшись домой, принимая поздравления, я поняла, что если во мне, как в женщине и была "какая-то загадка" и "какая-то тайна", как пелось в популярной песне, то она уже исчезла. Все все знают и интересуются моей физиологией, как занимательным сюжетом. Пришлось смириться. Читая рассказы молодых мам на форуме, я обнаружила, что все рожают одинаково. Нового способа, как сказала радистка Кет Штирлицу, пока не изобрели. Потому ничего оригинального я, вероятно, не смогу сообщить в этом скромном труде. И все же, напишу, внесу свою лепту в общее дело клуба молодых мам, созданного на сайте www.mama.ru . **** Надо заметить, что моя беременность, несмотря на солидный по российским меркам возраст для рождения первого ребенка (30 лет) протекала замечательно. Я толстела среднестатистически, Малютка кувыркался задорно, но без нездоровых кульбитов, наши совместные анализы и прочие объективные показатели, были прекрасны. На работу я ходила до восьми месяцев включительно, "сохранения" нам не грозили ни разу, вечерний бокал вина не вызывал ни у меня ни у ребенка отрицательных эмоций.  На последних двух неделях передвигаться в пространстве стало значительно тяжелее. Потому мы гуляли медленно, почти каждый день лопали с мужем шашлыки в парке Горького, благо выдался теплый май. Приближались два серьезных мероприятия - собственно рождение Малютки и собеседование мужа в американском посольстве на предмет получение рабочей визы в Штаты. Последнее имело фиксированную дату - 13 июня. Моя программа максимум заключалась в том, чтобы родить до того, весело и красиво, дабы муж в хорошем настроении собеседовал с консулом. К тому же я желала рожать с мужем, а не нервничать между схватками, на предмет как там у него дела. После мучительных метаний и глубоких раздумий роддом был выбран, доктор тоже.  Впрочем, об этом я уже писала. - Приезжай ко мне пятого июня, если раньше не возникнет необходимость, - сказала Татьяна Викторовна на первом "близком" знакомстве. - Подумаем, когда рожать. Можешь и раньше лечь, если хочешь. - Зачем? Не, раньше не хочу. И позже не хочу. Хочу вовремя. На том и порешили. Четвертое июня, воскресенье, выдался чудный солнечный день, как последний перед смертью. Мы с мужем катались на кораблике по Москве-реке и пили пиво. Понедельник казался днем далеким, никаких предшествующих родам событий, как то - отхождение таинственных пробок, опускание живота  и тому подобное, не происходило. Я решила, что мы съездим проведать докторицу, а рожать можно и в четверг. От понедельника до четверга в таком деле целая вечность, можно еще нарадоваться жизни. Естественно, в понедельник мы проснулись поздно. План по-быстрому смотаться в роддом, был перечеркнут. Муж пил чай, смотрел телевизор, ругался на российские новостийные программы, вел себя так, так как будто ничего не происходит и, главное, точно не произойдет в этот ординарный понедельник. Естественно, в родильном доме, в его платном отделении оказалась очередь из беременных. Часть была с мужьями, одна очень сильно беременная и очень грустная, держалась за мужнину руку и шмыгала носом.  Татьяна Викторовна Братчикова принимала роды, потому нам предложили погулять. Почему-то все вокруг веселило - и тряпочные тапочки, которые одевались поверх обуви для соблюдения чистоты, и лубочные пейзажи, развешанные на стенах,  и сильно беременная очередь с обречено счастливыми мужьями. Вскоре доктор пришла, сообщив мимоходом, что вчера было полнолуние, а сегодня полный дом рожениц. За практику в полтора десятка лет она заметила связь между этими двумя явлениями. - Ну, что, милая моя, будем тоже сегодня рожать? - спросила она, осмотрев нас с Малюткой. В ее голосе я услышала не вопрос , а прежде всего утверждение. - Не, будем в четверг рожать. Сегодня и так народу много. - Увы, я вынуждена подкорректировать твои планы. Будем рожать сегодня. - Будем стимулировать? - Зачем мне тебя стимулировать. У тебя раскрытие на 2 см и схватка идет.  Меня до этого момента веселило все вокруг, а ее, по-моему, веселила я. Или выражение моего лица. - Какая схватка?! Я ничего эдакого не чувствую. У меня пробки никакие не отходили. Я, в конце концов, ресницы тушью накрасила и ногти крашенные не обстригла. Кто ж в таком виде рожать ходит?! - Я тебя в прошлый раз отпустила, а в этот - не отпущу. Ты ко мне вечером сама приедешь, чего машину гонять. А мы тебя тут умоем, пострижем. Марафет наведем - еще краше будешь. Мои  "беременные " штаны лежали на стуле, допотопный коричневый дермантин кушетки холодил задницу. Страх пополз холодной гусеницей от копчика к лопаткам, добрался до шеи и перехватил горло. - По договору я рожаю с мужем... У него с собой нет одежды, в которую он смог бы переодеться... согласно требованиям роддома... - Ничего. Он успеет съездить домой и все взять. Ему уже сказали. Сейчас он зайдет. В комнату заглянул муж, он слегка ошарашено улыбался. - Отдай ему сережки, часы и кольцо. - А что они мне уже больше не понадобятся? Встрял Андрей. - А мы совсем не думали... Мы гуляли вчера много. А я смотрю, что-то у нее с головой совсем плохо. Такую чушь несет. - Это нормально. Защитная реакция организма, - засмеялась Татьяна Викторовна.  - Как только заметил, что жена глупеет на глазах - вези рожать. Психика защищается. - Ну, ты не волнуйся, - муж опять улыбался, растерянной улыбкой. - Я скоро приеду. - Быстре-е-е-е. И он ушел. А я осталась одна, сидеть голой задницей на холодном дермантине и слушать, как бешено бросается сердце на ребра, отскакивает назад, и в истерике бросается снова. Пришла медсестричка в синем колпаке, в руках она держала круглую стеклянную  медицинскую плошку и пилку для добычи крови из пальца. - Проверим группу крови. - Платно улыбнулась она. Разумеется, когда я буду умирать, истекая кровавыми потоками, надо знать мою группу крови, чтобы не влить неправильную. Если ее не знать - организм загнется сразу же, как только начнут вливать. - Вторая положительная. Синий колпак растворился в длинном коридоре, уходящем в недра больницы. Я осталась сидеть на кушетке, прижимая спиртовую ватку к пальцу. Ненавижу медицинские учреждения. У них свой стерильный запах, отличный от бесшабашного запаха жизни. Появилась вторая медсестричка, без головного убора, но молоденькая и симпатичная. Почти девочка. - Будем обрабатываться, - неловко улыбнулась. Обрабатываться, если кто не знает, это брить лобок и делать клизму. Ни в первой ни во второй процедуре ничего унизительного я не усмотрела, смутила неловкая улыбка девочки. - Я еще учусь. Я этого никогда не делала. Если другому человеку хуже, чем тебе, хотя бы в некотором смысле, а именно, в данном случае, если он смущается, что сделает что-то не так,   появляются силы. Человека надо подбодрить. - Как тебя зовут? - Марина. - Ну, что ж, Марина, будем учиться. Не боись, я   боюсь больше. Мы уже обе смеемся. После я сказал: - Мариночка, это была лучшая клизма в моей жизни. Зачет по "Подготовке роженицы" тебе обеспечен. Марина же и повела меня в родильный блок. В предродовую мне так и не довелось попасть, о чем я не жалею, ибо это сократило мое пребывание в родильном доме. На втором этаже нас встретила доктор Братчикова. - Кошмар. Восемнадцать родильных блоков и почти все заняты. Идите в тринадцатый. - Так может  мне домой? Я по-прежнему ничего такого не чувствую. - Иди-иди в родблок. Поверь мне, ты скоро почувствуешь. Тринадцатый оказался занятым, зато двенадцатый свободным. Я усмотрела в этом хороший знак. Родильный блок представлял собой комнату с очень высокими потолками, отдельным санузлом и стеклянными боковыми стенами. То есть, первое, что я увидела - это сорокалетнюю примерно даму, стоящую на коленях в правом помещении. Головой она билась о кровать. Звукоизоляция, впрочем, была неплохая, кричала дама или нет, я не слышала. Но головой билась резво.  В родблоке стояла кровать, модерновое родильное кресло, стол, шкафчики с медицинскими пузырьками и, такая новая в моей жизни вещь, как весы для новорожденных. Марина положила мою историю "болезни" на стол и пожелала удачи. Ушла. Опять стало страшно тоскливо. Электронные часы на стене высвечивали 14.00 красным агрессивным цветом. Надо сказать, что меня переодели в больничную рубаху и отобрали трусы. О прошлой жизни напоминали только моющиеся тапочки с наляпистыми цветами. Я походила по родильному блоку, осмотрела внимательно жуткого вида модерновое кресло, выглянула в коридор. У меня по-прежнему ничего не болело. Стало скучновато. Я почитала свою историю роженицы, из которой узнала, что имею влагалище средней вместимости. Что же такое среднее в него можно вместить...  Дама справа стала метаться по блоку, внезапно донесся отдаленный крик. В блок слева привели полную молодую женщину с еврейскими кудряшками и обалдевшими глазами. По-моему, у нее тоже не было болезненных ощущений, только страх перед грядущим. Пару дней назад мне позвонила старшая сестра. - Я знаю, как ты относишься ко всем религиозным и мистическим вещам, но я тебя очень прошу, послушай меня хотя бы один раз. Возьми ручку и листок бумаги. Я тебе продиктую очень короткую молитовку, она сохраняет в родах. И бережет ребеночка. Я тебя очень прошу, прочитай ее, когда пойдешь рожать. Чтобы не обижать добрые побуждения сестры, я все записала. Страшась предстоящей экзекуции, решила даже взять бумажку с собой и честно прочитать на пороге родильного дома. Но, кто ж знал, что она понадобится мне сегодня. Нет, об этом лучше не думать. Прошел еще час, за который ко мне пришла пару раз врач, осмотрела, сообщила, что идет на кесарево, а я пока могу отдыхать. Наконец-то вернулся муж. Он был в белом халате, обязательных моющихся тапочках и в пакете принес зачем-то бананы. Мне ж кушать нельзя! Мы поржали, пофотографировались и стали беседовать про литературу и интернет - две любимые темы, как его, так уже давно и мои. Прошло еще два часа. То ли мне показалось, то ли я себе уже внушила, но живот стал тянуть легкой ноющей болью, отдавая в поясницу. Очередная молоденькая медсестричка приволокла медицинский агрегат на колесиках с трубками и шнурами. Меня попросили лечь на кровать и присоединили к этому агрегату, дабы контролировать схватки и биение сердца малютки. Зеленая змейка на дисплее явно показывала силу схваток. Похоже, что дело принимало серьезный оборот. Вернулась Татьяна Викторовна. - Будем рожать, как по книжкам, - сказала она. - Все у тебя идет среднестатистически. А таз у тебя лучше, чем мой. Я полтора года назад сына родила, второй ребенок. Старшей уже 17. Так что, все эти дела знаю не только с противоположной стороны. По книжкам, так по книжкам. Поясница с животом уже вели себя так, что хихикать и беседовать про литературу не хотелось. Еще несколько часов прошло в ощущениях нарастающей боли. Я склонялась к мысли затребовать обезболивание, тем более, что заранее предупредила всех: боль не выношу, орать буду сильно. Надо сказать, что угрозу свою я сдержала. После восьми вечера мои стоны плавно перешли в крик. Кудрявая евреечка слева периодически поглядывала в наш бокс сквозь стеклянное окно, на ее лице отразилось беспокойство за себя. Немолодая дама в боксе справа меж тем переместилась в кресло, которое развернули ейными ногами к нам, и мы смогли просмотреть процесс родов. Еще раз хочу напомнить, что стыд, как таковой, нивелируется в подобных ситуациях напрочь. Поэтому натурализм правого бокса вовсе не выглядел неуместным, грязным или неприличным. Меня вдохновило, что родила женщина быстро. На свет вытащили мокрого лысенького ребеночка, а дама тут же подняла голову, и лицо ее стало блаженным и умиротворенным. Впрочем, скоро какие либо сторонние события интересовать меня перестали вовсе. Не осталось ничего кроме боли, колючей, давящей, как будто внутри поселился большой толстый морской еж, как те, с детских картинок, с длинными иглами-стрелами. Орала я художественно, с дикими визгами, переходящими в подвывания и животный крик во всю глотку. Сознание стало уходить, ожидание следующей схватки уже не могло служить временем для отдыха. Помню, что стала лупить себя по лбу. Муж пытался держать мне руки, кажется, спросил, зачем я это делаю. Я просила сделать что-нибудь, уколоть шприцом, чтоб боль прекратилась. В нашем боксе уже собралась бригада, во главе с моей докторицей. Акушерка разворачивала родильное кресло. - Я больше не могу. Честное слово, я больше не могу... - А ведь между схватками - тот же человек, что и был, - доносится жизнерадостный голос доктора. - Ничего, милая, ничего моя хорошая. Теперь, чем тебе хуже, в смысле больнее, тем мне лучше. Значит, скоро родишь. Кровать вытянулась на ножках и сравнялась с родильным креслом. Меня кое-как переместили на него. - Держись за ручки и тужься, - это уже была акушерка. А потом что-то  произошло. Я тужилась так, что у меня вся физиономия стала в мелкую красную сетку - полопались сосуды. На лице докторицы стало появляться беспокойство. Послушав длинной трубкой сердечко малыша, она вдруг сделала акушерке неуверенный жест рукой. Я бы перевела его, как "так себе". Еще несколько потуг. - Слушайся акушерку! От этих секунд зависит слишком много! Как будет учиться, как развиваться. Ну, давай же! - это я слышу уже совсем плохо, как из трубы. Почему-то запомнила о том, "как будет учиться". - Вызывайте бригаду хирургов! А ты, папа, помогай мне. Они вдвоем, крепкая сильная доктор и мой   большой, девяностопятикилограмовый муж стали вместе давить мне на живот. Кажется, ничего не помогло. Откуда-то взялась куча людей, задвигались по полу столики с инструментами, бородатый мужик с опущенной на грудь марлевой маской, взял меня за руку. - Непереносимость медикаментов есть? - мягко, даже вкрадчиво, спросил он. - Не знаю. Если и есть, то я об этом еще не знаю. И мне сделали укол. На высоком потолке засветились жесткие зеленые треугольники, лязгнули, как начищенные сковородки и трансформировались в прямоугольники, потом в квадраты, потом в остроконечные звезды. Эта плоская картина зашевелилась, выгнулась, обретая трехмерность, и заполнила собой все. Вокруг полетели такие же остроконечные фигуры, вспыхивая и исчезая, накрывая друг друга, и вытягиваясь в тонкие иглы. Где-то это уже было... Фильм "Газонокосильщик", когда герой ушел в виртуальный мир. Все выглядело почти так же, только не было ни одной обтекаемой формы. А потом я вдруг увидела... Я это точно помню... Я увидела синенького младенца с мокрыми черными волосиками, прилипшими ко лбу. Его кто-то держал на руке, вниз животиком. Глаза малыша были открыты. Какой-то синий, мокрый, коренастый малыш... Видение пропало, и я опять вернулась в колючую геометрическую реальность... .... Потом муж рассказал, что его попросили выйти. Он вышел в коридор, стал у окна. Таких сильных эмоций как за ту минуту, по его утверждению, он не испытывал никогда, за всю свою 35-летнюю жизнь. Ощущение того, что теряешь что-то очень важное. "Все ясно. Ребенка нет. Жену разрезали вдоль и поперек," - подумал он. Потом я закричала. Он говорит, что это был даже не крик. Это был животный рев, короткий и грубый. А потом тихий писк. Уже явно не мой... Я не то, чтобы пришла в себя, но стали доноситься звуки сквозь темень. Было очень холодно. Страшно холодно, просто тряслось все тело. Кажется, за столом сидели мой муж и Татьяна Викторовна. Я услышала ее слова: - У меня была та же история при первых родах. Один в один. Очень короткая пуповина. Это генетически обусловлено. Ничего, сейчас такая девица выросла. А вашего я только слегка поддела щипцами. Просто помогла. Кесарево делать было поздно, он был уж в родовых путях. Я опять провалилась в холодную темноту. Помню, что меня везли на каталке. Акушерка сказала "А теперь приходите к нам за девочкой". Помню, что я заснула и всю ночь мне снилась боль. Было дикое желание во сне все забыть и инстинктивное неприятие мокрого синенького ребенка, как источника и виновника боли. В шесть утра пришла старенькая медсестра и поставила градусник. С ним я опять провалилась в сон. Когда я более-менее осознано открыла глаза, в палате было совсем светло. Я полежала, пытаясь сообразить, что я теперь и чувствую ли я что-то. Сползла с кровати и медленно, как раненая зверушка подошла к окну. Все было, как и вчера. Солнце, люди на больничном дворе, напротив окна - морг, серое одноэтажное  здание, рядом небольшая группа в черном. Картина о бренности жизни. Роддом - напротив морг. Хорошо, что ты еще по эту сторону дороги. Медленно, стараясь не выронить пеленку, заменяющую в таких учреждениях трусы, я вышла в коридор. Солнечные зайцы на стенах, пальма в кадушке, санитарки за маленьким столиком, неизменные лубочные пейзажи. - Извините, а где детские боксы? Мне бы посмотреть... - Прямо по коридору, в другом крыле. Только надень косынку, к детям можно только в косынках. Иду по коридору, держась за стену, думаю, дойду не дойду. Вокруг снуют довольно бодренькие роженицы, раздается детский плач. Желающие берут малышей к себе. Палаты отдельные, потому можно находиться все время с ребенком. Хош телевизор смотри, хош - дитю пой. Детское отделение я увидела сразу, опять же благодаря стеклянным стенам. Сказала фамилию, и мне указали бокс. Вошла. В небольшой комнатке стоял пеленальный столик, два крупных розовых младенца, запеленанные с ручками лежали в корытцах на колесиках. Рядом стояли две большие прозрачные закрытые капсулы с проводками. В них, вероятно, поддерживалась определенная температура. В одной лежал худенький лопоухий малыш. Нет, этот вряд ли мой. Этого я не помню.  Я подошла ко второй капсуле. В ней лежал тот самый человечек, которого я видела сквозь свой геометрический сон. Он был уже не синий, но тоже худенький и почему-то сильно лохматый.  "Когда маме приносили тебя кормить, санитарка говорила - а вот и ваша, с прической," - вспомнила я слова бабушки. На ручке у малютки был привязан резиновый лоскут. На нем я прочитала "Смирягина Е.А., 30 лет, 22.18, мальчик". Это был мой ребенок. Глазки его были закрыты, уголки рта опущены, ко второй ручке тянулась капельничная трубка. Как мне потом объяснили, ему капали витаминки. Он немало пережил. Я смотрела на Малютку, пытаясь осознать, происшедшее. Голова еще не работала, мозг отказывался вызвать инстинкты. Я заплакала. *** Если судить по фотографиям, Малютку даже прикладывали к груди. Я этого не помню. Помню почему-то большие круглые   очки молодой женщины-неонатолога, которая помогала малышу первый раз есть.   BACK