Воскресенье

Мы прилетели. По причине усталости у меня нет ощущения щенячьего восторга. Мужу все по фигу, как всегда. Впрочем, его Америкой и не удивишь. Поразительная вещь, вокруг говорят только по-английски. Причем, я понимаю, что звучит английская речь, но не могу узнать ни единого слова. Начинаю подсчитывать, сколько денег я потратила на изучение языка. Получается что-то вроде 700 долларов за полгода. Не так много, но полное непонимание раздражает.
Аэропорт с фонтаном, сквозь стекло второго этажа смотрят люди и машут руками. Красиво.
- Нет, – скривился муж. – Вашингтонский аэропорт лучше.
Понимал бы чего в загранице!
На таможне мужа опять шмонают. Образ полнощекого карапуза 33 лет, жизнерадостного и непосредственного, не внушает доверия ни русским, ни американским таможенникам. Когда нас, наконец, пропускают, и мы заходим со своей тележкой в лифт, я понимаю, почему американскому гражданину Александру Пименову наш добрый домашний лифт раздавил находящуюся в кармане электробритву. Гражданин Пименов ошибочно полагал, что в Москве тоже все лифты сенсорные.
Все улыбаются, даже наши, даже пассажиры рейса 323 из Москвы. Все постоянно говорят “Sorry”. Это первое слово, которое очень скоро я начинаю вычленять из потока английской речи. Начинает улыбаться и мы. Непроизвольно. Со стороны, особенно с этой, родной, зрелище идиотское.

Кроме того, что общение здесь ведется на вражьем языке полностью, обнаружился еще один прискорбный факт: встречать нас не пришли. В Сан-Франциско мы рассчитывали остановиться у бывшего научного руководителя мужа (это не ошибка, мой замечательный муж некогда закончил физический факультет московского университета, писал диплом по некой загадочной плазме и у него был для этого дела научный руководитель, аспирант Сергей Ребрик), а ныне скромного труженика американской.
Решив выяснить, в чем дело, мой муж купил телефонную карту. В результате он засел в телефонной будке минут на двадцать. Вообще, насколько я поняла, позвонить по телефонной карте в этих американских штатах – целая наука. Следует загодя разобраться в порядке набора необходимых цифр, общее количество которых переваливает за дюжину. И еще в середине набора успеть разобрать, что говорит на своем калифорнийском тетенька-оператор, а говорит она обычно, что вы все перепутали и поэтому начните сначала, но некоторая сумма с вашей карточки снимается. Муж сидел в телефонной будке с напряженным лицом, я стояла у чемоданов, опасливо озираясь по сторонам. Так нас и застал бывший научный руководитель мужниного диплома по плазме. К слову сказать, ему уже перевалило за сорок, а выглядел он, на мой взгляд, моложе меня.

Многоэтажную автостоянку как будто лепили по декорациям из художественного фильма с Брюсом Уилисом. И действительно, как писал побывавший в Америке сотрудник нашего журнала, в этой стране нет жигулей. Ребрик открыл багажник, и я не смогла сдержать поток глупых восклицаний:
- Ты посмотри, какой он чистый! Он же абсолютно пустой!
- А что такое? – злобно спросил муж.
- А где же обычный хлам? Где запасные колеса и грязный насос для камер? Где тряпки и банки с маслом и тормозной жидкостью?
- Не веди себя как дура, – прошипел муж и начал загружать наши вещи.
Безусловно, он прав. Оголтелый восторг от пустого багажника и туалетной бумаги в сортире – не есть признак большого ума. Надо с собой бороться.
Пока мы ехали из аэропорта к дому научных сотрудников, я вертела головой по сторонам и радовалась красоте пейзажа. Благо, восхищение видами, которые действительно прекрасны, это не признак глупости.
Холмы, заливы, пристани для ботов (так даже русскоязычные житель Америки называют лодки), с огромным количеством этих ботов, разноцветные домики, желтые “колл-боксы”, которые телефоны-автоматы чуть ли не через каждые пять метров. Гигантские развязки, где у меня над головой мчатся еще две-три машины, в несколько этажей и, кажется, что сейчас какой-нибудь из уровней обязательно навернется. Не может же, в самом деле, вся эта махина из бетона выдерживать постоянные потоки автомобилей. Но нет, мы благополучно проезжаем, значит, на голову рухнет следующая.

Наконец, мы добрались до дома Ребриков, где смогли нормально отдохнуть за последние двое суток. Таня и Сергей  первые русские, с которыми я познакомилась в Америке. Правда, если не считать, что Таня родом из Харькова и, следовательно, такая же русская, как и я. Насколько я знаю, Ребрики приехали в Сан-Франциско уже лет пять назад, оба научные сотрудники и довольно милые люди. Теперь они мучают одну и ту же кошку в американском научном учреждении, выясняя, что происходит с ее глазом и мозгом, если пытать ее слабой силы током и разноцветными картинками. Примерно так,  я, вечная двоечница по физике, представила их работу после терпеливого объяснения самих Ребриков. Прискорбно, но факт, именно в соединенных американских штатах, Сергей Ребрик, талантливый ученый смог получать за свой труд достойную плату. Впрочем, эту тему лучше не развивать, слишком горько за Отечество.

Главная достопримечательность дома  Ребриков – кошка Мача и ее дети. Мача – женщина почтенных лет, она русская эмигрантка. Мача была привезена в американские штаты из Москвы и прекрасно смогла адаптироваться в новых условиях. Еще у Мачи есть твердая уверенность, что если в кухню вошел кто-то из людей, то он должен ее покормить, и напротив, если она, Мача, вошла в кухню, то тот, кто находится сейчас там, обязан дать ей еды. Эту теорию Мача настойчиво озвучивает на практике громким мяуканьем, всякий раз, когда видит человека в кухне. Чтобы остановить ее речь, приходится кормить, и, таким образом, теория Мачи успешно выдерживает проверку на практике. Мача толстеет, пушистеет и кормит двух подросших, ужасно симпатичных котят. Очень жаль, что мне не пришло в голову сфотографировать Мачу на память, я вспоминаю часто и ее, и детей, Эшли и Муху.

Из-за смены часовых поясов, спать хотелось жутко, но мы решили бороться с природой. К тому же, супруг обещал мне Тихий океан   немедленно по приезду.  Татьяна объяснила нам хитрости пользования городским транспортом Сан-Франциско, который у них называется ласковым словом мьюни и является единственным средством передвижения. Мьюни ездят по рельсам в городе, но, на определенных участках дороги, несколько вагончиков сцепляются, превращаясь в состав метро, и продолжают свой путь по подземному тоннелю.

Итак, мы самостоятельно вышли в заграницу. Причем, к нашему удивлению, выяснилось, что конкретно тот мьюни, в который мы сели, везет всех бесплатно, потому что едет в парк. Об этом нам громко и радостно сообщила пританцовующая у кабины водителя пышная негритянка в форменной одежде,  то ли водителей, то ли контролеров. Рядом с нами расположились две пожилые женщины с полными хозяйственными сумками, одна из которых сказала другой на прекрасном русском языке, вытащив из своей сумки блестящую коробочку:
- Вы знаете, чертовски дешево купила эти очки. Хотите, подскажу где?
Вот вам и заграница. Впрочем, удивляться русской речи я очень скоро перестала.

Побережье Тихого океана, настоящего ТИХОГО океана было почти пустынно. Только большая, неиндентифицированная мною птица, пара-тройка бегущих от инфаркта и добрый, улыбающийся хоумлес на сыром песке. Холодный ветер продувал насквозь, бирюзовые волны, накатывались на берег мрачными, величественными хозяевами. И все-таки это был океан. Тот океан, желанием обозреть который, я замучила мужа в Москве.
- Ничем не отличается от вида Средиземного моря, – кутаясь в теплую кофту, сказал муж – великий путешественник, посетивший три государства, Чехию, Израиль и Америку. – Ты собиралась в нем купаться. Можешь начинать.
Ну почему надо обязательно злорадствовать над очень редкими ошибочными предположениями родной жены!